Дело было в том, что по субботам в это время учения больше не проводились. Чтобы трензеля и стремена, кольца и медные бляхи сияли, как Моисеев лик. Поэтому ребята, да и оставленный старшим сержант или капрал не относились к этому слишком всерьез. В таких случаях блистал Рууди, у которого был хорошо подвешен язык. Только Рууди особого уважения к старику как будто не питал, хотя и считал его настоящим мужчиной. По рассказам Рууди выходило, что и отец его отменный краснобай и бабник. Вся волость полна мальчишек, похожих на моего старика, говорил он не раз, видать, неспроста.
Сам Рууди тоже был волокитой просто на удивление и, по его словам, имел на этом фронте необыкновенный успех. Знакомства в майкопе, Мы сидели в синих парусиновых комбинезонах у стены конюшни и корпели над розданной нам работой. Старушенции тянут песнопения и всхлипывают, сам старик читает Библию, глаза на мокром месте и борода трясется. Дочка у него есть на что посмотреть, но близко не подпускает, мол, запрещенное удовольствие. Как-то раз летом в мякиннике прижал я ее к жилетке, ничего девчонка и целоваться умеет. На всякий случай, чтобы под рукой был, если сам старикан загнется.
А может, ты и прости-господи из города привез гляди, повторяет мой старик, чтобы под рукой была, когда потребуется. И тут загремел фельдфебель, прямо как труба в Судный день Новобранец Вахер! Я здесь уже четверть часа стою, ваш язык как помело ходит, а руки не при деле! Рууди прямо перед самым фельдфебелем, никто и не заметил, как тот вынырнул из-за конюшни. Ярвесалу орет, лицо багровое, руки растопырены по обе стороны шинели. У него вообще была такая манера когда орал, далеко от себя руки отводил. Было отчетливо слышно, как в конюшне за толстой стеной из валунов терлась о стойло лошадь. Лицо у фельдфебеля Ярвесалу из багрового стало аж фиолетовым, как самая крайняя полоса радуги. Его челюсть по-дурацки отвисла, и он несколько раз глотнул воздух. рявкнул он нам, хотя мы и без того стояли, как соляные столбы.
Фельдфебель Ярвесалу хоть и набрасывался на солдат, но сам был трусливый мужичонка. Он боялся придираться к Рууди, чтобы не настроить против себя всю батарею. Это бы ему непрерывно напоминало, как постыдно над ним одержал верх какой-то бойкий на язык новобранец. Рууди почистил свою картошку, но его У меня в голове все замелькало! стало ходячим выражением, и популярность была Рууди обеспечена на все время службы. Таков был Рууди, который стал хорошим солдатом и умелым номером орудийного расчета. Сам он тщедушный, несколько беспомощный мальчик с болезненно бледным лицом и большими выразительными серыми глазами. Наиболее хитрые устраивали ему фокусы то не пускали его в стойло, то брыкались.
Орудия его особенно не интересовали, но зато он очень хорошо разбирался в топографии. Рууди не переставал его поддевать, особенное удовольствие доставляло ему дразнить Ильмара девушками. Ты, мол, парень городской и лицом пригожий, у тебя их, небось, на каждый палец по девице приходится, донимал Рууди. Позже он привык, уже не краснел, но было видно, что ему неловко. Знакомства в майкопе, Однажды мать Ильмара пришла в казарму проведать его и принесла большой пирог с капустой. С этого времени Рууди делил свои гостинцы только с Ильмаром. Рууди поддразнивал Ильмара и нес всяческую ахинею, а сам оберегал его как ребенка.
Когда по воскресеньям водили выгуливать лошадей, Рууди следил, чтобы Ильмару досталась самая смирная пара. Рууди не был очень силен в письме, поэтому любовные послания своим бесчисленным невестам писал под диктовку Ильмара. Тот тихонько подсказывал, придумывал красивые и нежные слова. И выяснилось, что Ильмар, который был в списке, оставлен без увольнения. Подумаешь, важность, острил дежурный, ему же девок не надо, непорочный он.
Как раз перед тем Рууди говорил ему, что у Ратуши его должна ждать какая-то настоящая донна. Такая непостижимая дружба связывала Рууди и Ильмара, которая, наверно, только им одним и была понятна. Сейчас шагают они передо мной, два усталых бойца, сквозь душную летнюю ночь. Большие сапоги Рууди оставляют на пыльной дороге большие следы, а сапоги Ильмара маленькие. Куда ведут наши следы по этой дьявольски запутанной и пыльной дороге, имя которой история? Первого июля в четыре часа утра мы перешли за Изборском старую границу. Проволочные заграждения сохранились, пограничник распахнул широкие ворота, и колонна с грохотом вошла в Россию.
Последовала довольно обширная пустая полоса пограничной зоны, где были уничтожены селения. Появились сторожевые вышки и пограничные укрепления фронтальной стороной к Эстонии. На политзанятиях нам рассказывали о победе колхозного строя, о его замечательных успехах. Даже фильм показывали про колхозы, а здесь все говорило об обратном. Вообще-то нужно сказать, наш политрук Шаныгин был приятный человек и по сравнению с другими более общительный. Но раньше чем говорить о нем, несколько слов про командиров и политработников, переведенных к нам из Красной Армии. Прежде всего они производили впечатление людей крайне замкнутых и недоверчивых, знакомства в майкопе. Конечно, причина была в языке и абсолютном незнании местных обстоятельств и условий жизни.
